«Немец терпеть не мог, когда в доме плачут дети». Травмы, которые переходят с нами из поколения в поколение
Опубликовано:
Знаете ли вы, что такое родовая травма? Не акушерская, не в родах. А особенная психологическая травма, которую когда-то, при стечении сложных жизненных обстоятельств, получили еще ваши предки. И, несмотря на то, что с тех времен прошло много лет, эта травма работает, она живет и проявляет себя сегодня. Примером из личного опыта поделилась Наталья Поспелова, специалист по семейному неблагополучию и детско-родительским отношениям.
— Родовую психологическую травму называют еще кросспоколенной: такая травма путешествует с представителями одного рода из поколения в поколение.
В литературе и личном опыте можно найти много проявлений таких травм: к примеру, ваша бабушка, а вслед за ней — ваша мама и вы как молодая хозяйка заготавливаете много пищи впрок: бабушка солила соленья, мама варила варенья, а у вас на кухне никогда не заканчивается крупа, соль, сахар и масло…
Привычка? Можно и так сказать. Но вообще-то это одно из проявлений родовой травмы — голода. Кто-то из ваших предков пережил голодное лихолетье и вынес горестный урок: для выживания семьи нужно делать как можно больше заготовок и съестных припасов. И сегодня вы почему-то запасаетесь продуктами, стереотипным образом организовывая свое домашнее хозяйство.
«Все женщины в этой семье детей сами на ноги ставили…»
Родовые травмы бывают самыми разными. Известны случаи, когда из рода в род, из поколения в поколение, передается особое отношение к детям и их воспитанию. Отсюда известные истории про то, что «еще их бабушка в детдоме росла, потом своих детей не смотрела, и дети выросли по чужим людям, а теперь и внуков родительских прав лишили да детей в приюты передали…»
Или из поколения в поколение переходит особое отношение к семейной жизни: и вот уже не только прабабка и бабка «сами, без мужей, ставили детей на ноги», но точно такой же жизненный сценарий повторяется в судьбе внучек и правнучек.
Родовую травму нужно знать. Это тот привет от предков, который многое объясняет в нашей собственной судьбе и в повторяющихся однотипных событиях. Поразмышляйте об этом на досуге. А я проиллюстрирую личной историей свою родовую травму. Может быть, кто-то найдет в моей истории что-то интересное и для себя.
До головной боли доходит, если услышу детский плач
«Мам, а почему этот соседский малыш за стенкой плачет? Мне нужны новые наушники, чтобы не слышать его заунывный вой. Не нравится мне, когда плачут дети», — сказал мой великовозрастный сын.
Я тоже из тех женщин, которые резко реагируют на детский плач. Если в транспорте едет семья с ребенком и дитя, не дай Бог, канючит, мгновенно теряю самообладание и начинаю взывать к воспитательным способностям родителей плаксы. Прошу и даже требую успокоить ребенка. До головной боли доходит, если слышу детский плач. Увещеваю родителей, сама лезу к чужому ребенку с уговорами успокоиться (некрасиво, конечно, выходит, но сложно себя сдерживать). Требую дать малышу водички, посмотреть в окошко, увидеть собачку, машинку… Лишь бы дитя не плакало.
Многие пассажиры вполне себе спокойны, а я, знаете ли, как-то волнуюсь. Бывало, приходилось выходить из автобуса на ближайшей остановке: от какой-то физической как будто невозможности слышать заунывный или пронзительный детский плач. Может, это последствия почти 30-летней работы с детьми-сиротами? Когда тяжело переживаешь детскую неустроенность и горе сиротства? Может, нервы надо подлечить: ну нельзя же так, честное слово. А может, причина в родовой травме?
…Маленькому Стасику (моему отцу) был всего лишь годик, когда в село недалеко от Киева, где он жил с мамой и четырехлетней сестричкой Лидой, пришли немцы. Папа Стасика ушел на фронт бить врага (он встретил Победу в венгерском Матиашфельде).
Перед самой войной молодая семья благоустроила свою хату: крыша была невиданной красоты, на окнах белоснежные накрахмаленные и заботливо вышитые занавесочки, на стенах иконы в рушниках, а по всему дому половички ручной работы. С приходом оккупантов такая нарядная и ухоженная хата была определена под размещение не абы кого, а немецкого офицера. В обязанности мамы Стасика входила уборка помещений, где проживал офицер, ведение небольшого огородика (немец предпочитал экологически чистые продукты садоводства и огородничества), иногда ей доверялось постирать немецким мылом постельное белье, на котором спал офицер (обмылок торжественно вручался ей в виде премии, и им разрешалось помыть детей).
В остальное время мама Стасика, вместе с другими сельскими женщинами использовалась на работах на благо «великого рейха»: делали то же, что и в довоенном колхозе, только уж совсем от зари до зари.
Немец оказался семейным: дома у него осталась дочка-подросток и годовалый сын, ну, и любимая фрау, разумеется, чье фото он в минуты хорошего настроения (обычно на религиозные праздники по католическому календарю) демонстрировал до глаз завернутой в драные «хустки» Насте, маме Стасика.
Нрав у немца был тяжелый: на то он и офицер. На видном месте в хате он повесил свое табельное оружие, и чуть что — на него рукой показывал, дескать, у меня не забалуешь. Настя с детьми обитала в хлеву, недалеко от коровы, чье молоко немец безмерно уважал. Ценил и Настю: за чистоплотность и трудолюбие, давал хлеба, иногда даже открытую, но пришедшуюся не по вкусу банку консервы.
Одно правило было возведено у немца в самый высокий ранг: он терпеть не мог, когда плачут дети. И не допускал, чтобы до него доносились детские крики. Настя была предупреждена строго-настрого: ни единого звука не должно быть слышно от детей, когда немец возвращался со службы и отдыхал. Наказания немец не обещал — просто показал рукой на висящее на видном месте оружие.
Настя все поняла без слов: дети во время оккупации, похоже, не проронили ни слова. Лидочка так и выросла сутулая, сгорбленная, молчаливая: она-то уж, в отличие от младшего братика, понимала, чем может закончиться шалость или лишнее громкое слово, не вовремя прозвучавшее в непосредственной близости от сурового немецкого «постояльца». Так и просидели дети, боясь лишний раз двинуться, и, упаси Боже, заплакать, до окончательной победы над фашистами…
Папа их вернулся с войны. Жизнь пошла своим советским чередом: дети выросли, получили образование, создали собственные семьи.
«У хорошей матери ребенок плакать не должен, — внушал мой постаревший папа молодой невестке. — Ребенок может плакать только в двух случаях: когда он голоден (тогда накормить его!) или когда он болен (тогда лечить его!) В остальных случаях ребенок должен быть занят и плакать не должен!»
Такой, можно сказать, стандарт заботы о детях был установлен в нашей семье. В нашем роду все за детьми смотрят самым внимательным образом. Как папа и говорил, наши дети не плачут. Все мы (и папины дети, и наши дети, уже взрослые) не можем слышать детский плач.
Такая вот история одной родовой психотравмы: страх детского плача, боязнь, что после плача последует что-то ужасное, передается в нашем роду из поколения в поколение. Не ошибалась ли я, думая, что у меня это на нервной или профессиональной почве? Возможно, это у меня от немецкого офицера, хотя я с ним по времени на много лет разминулась.
А у вас есть в семье родовые травмы?