Гюго и дети | Женский блог
Loading…
В России в старое время постоянно печатались брошюры и статьи, в которых тот или иной писатель рассматривался, так сказать, с дидактической точки зрения, например «Пушкин как воспитатель», «Поэт любви и жалости Чарльз Диккенс» и многое другое в том же роде. Как правило, работы эти написаны наивно и слабо, так что теперь они в большинстве своем забыты. Хотя и не все. Вот перед нами статья популярного в начале века критика К. И. Айхенвальда «Виктор Гюго как поэт семьи и детей». Хотим начать разговор о Гюго пространной выпиской из этой статьи (в скобках приводя свои дополнения и пояснения): «Из тех контрастов, которыми чрезмерно и утомительно богата литературная сокровищница Гюго, — писал Айхенвальд, имея в виду его пристрастие живописать мир в контрастных, черно-белых тонах, — мы отметим один, быть может самый замечательный и отрадный. Наряду с потрясающими трагедиями, со сценами кровавой борьбы, несчастья и ненависти, наряду с хаосом жизненного торжища и героями, изображенными выше человеческого роста (т. е. гиперболически), знаменитый поэт любовно рисовал спокойный мир детей, — после негодующих возгласов своей сатиры (вспомним хотя бы гневные ямбы Гюго против «блистательного притона» Второй империи, созданной Наполеоном, которого поэт заклеймил уничтожающей кличкой «Наполеон Малый»), вслед за патетической декламацией своих од (героем которых часто выступал «Наполеон Великий», как ради контраста называл его Гюго), он воспевал тихую идиллию семейного очага… Дети появляются у него почти во всех романах и составляют живую тему самых задушевных его стихотворений. Он рисует их и веселых, нарядных, в уютной обстановке семьи (это главным образом в стихотворениях), и голодных, затерянных среди безучастной толпы огромного города, и умирающих на баррикаде (тут, естественно, сразу всплывают в памяти «Отверженные»: двое продрогших малюток в лохмотьях на вечерней парижской улице, под снегом, в зыбком свете газовых фонарей, совершенно не знающих, куда им пойти, так что читатель всем своим существом ощущает, что нет на свете большего одиночества, чем одиночество одиноких детей; и бедняжка Козетта, которую тиранит в своем логове мрачный негодяй Тенардье; и, конечно, Гаврош — веселый, отчаянный, великодушный, тот самый незабываемый Гаврош, с повести о жизни и смерти которого, адаптированной «для младшего возраста», мы с вами когда-то начинали знакомиться с писателем Виктором Гюго, а теперь знакомятся наши дети). Но все равно, в среде ли довольства и счастья или в среде нужды и горя, — всюду дети озарены у Гюго ласкающим светом, повсюду они примирительною гранью входят в окружающую жизнь. В его поэтических сборниках дети выступают как пленительное продолжение внешней природы, и их не сразу можно отличить от цветов и птиц. Детское страдание всегда вызывало в нем горячий и красноречивый протест; его волнующая книга о несчастных (те же «Отверженные») одною из своих гуманных целей ставит себе защиту обездоленного ребенка. Детство и детей Виктор Гюго возвел в настоящий культ; поклоняясь им, он нередко впадал в сентиментальность… шумел словами, но не лицемерил перед собою, и то священнодействие, с которым он в годы старости окружал себя своими внуками («Искусство быть дедом» — так называется: один из последних сборников стихотворений Гюго), всегда было искренне… Слабый психолог, он неясно видит индивидуальные черты каждого ребенка в отдельности, все дети у него… похожи друг на друга, и перед нами выясняется только то, слишком общее и типическое, что свойственно всем детям и служит одинаковым фоном для бесчисленных разновидностей детского характера. (Это правда, но не следует толковать ее в смысле умаления писательского мастерства: Гюго больше, чем отдельные люди, интересовал род человеческий, больше, чем душа, — дух, больше, чем «переживания», — сама жизнь в движении от рождения к смерти, т. е. всеобщий, почти космический процесс, перед лицом которого подробности характеров и психологическая мотивация поступков не играют почти никакой роли. Все это вместе взятое говорит об особенностях гения Гюго, сближающих его с Шекспиром и Достоевским, и только об этом). Но зато в этой ограниченной сфере крупных штрихов, в этой элементарной философии детства Гюго чувствует себя как дома. Каждый отец и каждая мать найдут в его произведениях родные и близкие отзвуки на все: события и мелочи, радости и скорби детской жизни, на всю счастливую и тревожную гамму родительского чувства (которую, надо сказать, сам Гюго изведал преимущественно со стороны тревог: в юности — исполненный надежд отец своих Первенцев, он в зрелые годы столкнулся со скрытой оппозицией сыновей, сначала из-за запутанных отношений со своей женой, а их матерью, узел которых распутало заключение «духовного брака» с многолетней подругой — Жюльеттой Друз, а потом — в пору изгнания — из-за того, что он заставлял их, уже взрослых мужчин, делить с ним его одиночество на «скале в океане», т. е. одном из островов Ламаншского архипелага, а они хоть и уважали его непримиримость к империи «господина Бонапарта», все же мечтали о Париже и более насыщенной и самостоятельной жизни. Еще в 1843 году он пережил гибель своей любимицы — дочери Лепольдины, вскоре после замужества утонувшей на опрокинувшейся яхте, а лет пятнадцать спустя — тоже в пору изгнания — душевную болезнь другой дочери, Адели. Обрывая этот печальный перечень, скажем, что [ в конце 1870-х годов только он сам, да безумная Адель, да еще малолетние Жорж и Жанна оставались в живых из этой, некогда большой и шумной семьи). И, вероятно, с изумлением и признательностью увидят они, что прославленный писатель, политический изгнанник и борец, духовный сын Парижа и «роскошный гражданин» мира, больше всего на свете дорожил тем благополучием домашнего камелька, которое доступно для всех (только, как выясняется, не для него). Он не стыдился быть мещанином (надо ли говорить, что «мещанство» понимается тут не в презрительном смысле, — это синоним добропорядочной, скромной, нравственно безупречной жизни, основанной на любви, труде, верности и честности всех ее участников).» Да простит нам читатель этот затянувшийся монтаж из статьи Ю. И. Айхенвальда на тему «Гюго и дети» и комментариев к ней. Хотелось бы думать, что беглое упоминание черт и фактов из биографии и произведений Гюго напомнило вам известное, ибо кто не читал его романов и драм и хоть какой-нибудь книги о нем? Мы же попробуем в этих заметках указать основные вехи — ступени лестницы, по которым он поднимался на вершину своей славы, а в этом стремительном подъеме одинаково большое значение имели и «первоначальны впечатленья» его собственной жизни, если воспользоваться строчкой Лермонтова, и грандиозные факторы истории, формировавшие в пору становления Гюго облик Европы XIX века и сделавшие его самого одним из величайших европейцев своего времени.
Метки: боль, брак, дети, душа, еда, жизнь, игра, книга, конечно, люди, много, муж, нос, один, одиночество, оно, психологи, разговор, слова, сми, совершенно, страсти, тело, чувства Читайте также:
Опубликовано
15 Ноя 2012 в 21: 54. В рубриках: Поэзия и проза. Вы можете следить
за ответами к этой записи через RSS 2. 0.
Вы можете пройти в конец и оставить свой отзыв, пинг пока закрыт.
