Смерть и жизнь деревянной куклы. 125 лет Пиноккио не расстается с детьми и взрослыми 2 октября 2012 г., 0: 00
Как и все дети в бывшем СССР, о приключениях деревянной куклы я узнал из сказки Алексея Толстого. А вот «Приключения Пиноккио» прочитал довольно поздно — лет в двадцать с лишним. И первое, что меня тогда поразило — это необычайное сходство некоторых персонажей и ситуаций «Пиноккио» с Евангелием … Неужели это возможно? И если да, то каким должно быть наше отношение к игровым параллелей с сюжетом Нового Завета? К таким рассуждениям я снова вернулся почти через десять лет, в год 125-летия появления на свет этой неоднозначной сказки. Как отметили свое время итальянские критики, «каждый образ человека и животного, каждый предмете и ситуация в истории Пиноккио имеют свою аналогию в Евангелии, и наоборот». Пиноккио — сказочное отражение евангельского образа Христа. Владелец кукольного театра Манджофоко (поглотитель огня) — сказочное отражение евангельского Ирода. «Добрые друзья» Пиноккио Кот и Алиса, которые предали его, соответствуют образу Иуды Искариота — предателя Христа. Отец Пиноккио Джеппето и Девочка с голубыми волосами символизируют Бога-Отца и Богородицу.
Есть и другие — ситуационные — аналогии. Сцене Крещения Христа в Евангелии соответствует сцена, когда на голову Пиноккио выливают миску воды. Ужин в таверне может читаться как метафора Тайной Вечери. Искушение (вдала!) главного героя сном о золотое дерево — реплика на Гефсиманском борения Христа. Сцена повешения Пиноккио на дереве соответствует евангельской сцене Распятия.
К слову, именно на этой сцене Коллоди сначала объявил конец своей сказке, публикуя ее в «Детской газете».
Убегая от грабителей, Пиноккио оказывается перед домом лесной феи, ища спасения, стучит в дверь. Никто не отвечает, тогда он в отчаянии изо всех сил стучит в дверь головой и ногами. В окне появляется синьоволоса красавица-девочка, однако впускать беднягу в таинственную дом в ее планы не входит. Лицо девочки желтое, как воск, глаза закрыты, руки накрест сложены на груди.
«- В этом доме никого нет. Все умерли. — Тогда хотя бы ты открой мне, — умоляет Пиноккио.
— Я тоже мертва.
— Мертвая? А что ты делаешь там в окне?
— Выгляжу гроб, в котором меня понесут на тот свет.
Произнеся эти слова, Девочка исчезла, а окно неслышно закрылось».
Согласитесь, несмотря на то, что Девочка в семантическом пространстве «Пиноккио» является отражением неких высших божественных сил, эта сцена имеет совершенно ницшеанский вид. «Бог умер!» — Словно пытается сказать этой сценой Карло Коллоди. «Бог — мертв!», А значит, и надежды на божественное милосердие бесполезно.
Следующая сцена является параллелью к евангельскому описанию распятия. Пиноккио попадает в руки разбойников, его вешают на ветке «дерева, известного как Великий дуб» (в церковном предании Дерево жизни, растущее в центре рая, — прообраз Креста). Разбойники располагаются на траве возле дуба (стоит в Евангелии), однако через три (!) Часа Пиноккио все еще оказывается живым, барахтаясь в петле и крепко сжав рот с золотой монетой … Тогда насмешливо пожелав ему доброго здоровья и хорошей смерти, разбойники идут, и Пиноккио остается во власти северного ветра, разбушевавшегося и раскачивает деревянное тельце, «подобно колокольного звона на праздник».
«В глазах у деревянного мальчика потемнело. И хотя он и чувствовал дыхание смерти за спиной, он все-таки надеялся, что вот-вот появится какая-то милосердная душа и поможет ему. Так и не дождавшись спасителя, Пиноккио вспомнил о своем бедняге отце и из последних сил простонал:
— Ох, отец мой! .. если бы ты был здесь! ..
И больше он ничего не мог сказать. Закрыл глаза, открыл рот, вытянул ноги и вовсю застонал, повиснув неподвижно».
Согласитесь, мягко говоря, неожиданный финал для сказки … Сказочное отражение евангельских событий заканчивается тем, что главный герой умирает, и его смерть становится зловещим предупреждением для каждого непослушного ребенка: плата за непослушание — смерть. Это как бы «антиевангелие», альтернативный новозаветном вариант «тех же ситуаций и образов», где место Бога любви узурпировано мстительным тираном и палачом. Что же хотел сказать этим Карло Коллоди, который объявил в «Детской газете», выходившей в Риме, конец своей сказки после сцены повешения?
Первое, что приходит в голову, — автор написал пародию на Евангелие: новый «Новый Завет» для детей, финал которого сводится к бессмысленной смерти главного героя. С этой точки зрения «Пиноккио» — история о лжемесию, и параллели с земной жизнью Христа выдаются здесь не только неуместными, но и откровенно кощунственными.
Однако я бы не спешил делать однозначные выводы. «Приключения Пиноккио», даже если книга местами и близка к пародии, к ней не сводятся. Прямые и скрытые аллюзии на Евангелие в «Пиноккио» действительно есть. Но из этого не следует, что целью автора было создать «антиевангелие». Скорее, он просто хотел написать популярную сказку-мессидж, используя сюжетную парадигму Нового Завета.
Откуда же у автора «Пиноккио» могла появиться идея написать «пародийное Евангелие»? Биография Коллоди позволяет предположить, что рождению такой идеи — рискованной с точки зрения религиозного сознания — способствовала … систематическая богословское образование, полученное автором сказки в стенах католической семинарии.
Лоренцини (настоящая фамилия автора всемирно известной сказки) родился в семье венецианской прислуги. Денег на его обучение у родителей не было. Поэтому единственным возможным средством получить образование для Карло оказалась католическая семинария, где он смог учиться благодаря протекции своей крестной матери — маркизы, в доме которой работали родители. Отказавшись принять сан священника, Лоренцини выбрал полный невзгод и опасностей путь авантюриста и литератора. Он работал в магазине, воевал, был театральным цензором, издавал сатирический журнал и, наконец, писал … Однако, как показывает анализ «Пиноккио», семинарская ментальность так никогда и не умерла в писателе. Насмешки над сакральным, осмеяние всего и всех, шуточные переработки священных сюжетов. Тот, кто учился в духовных школах, не понаслышке знает, к каким парадоксальным «богохульств» может привести «передозировки» сакральным. Большинству же наших читателей я бы рекомендовал перечитать известную книгу Бахтина, посвященную Рабле. Юные теологи всех времен отличались смешливость и всегда выбирали объектом своих насмешек то, что было святым для их благочестивых современников. «Ослиная месса», «акафист кукурузе», пародийные жития святых — именно в таком игровом и пародийном контексте следует воспринимать «Приключения Пиноккио». Это «сакральная пародия», и как таковая она одновременно содержит и кощунственную насмешку, и искреннюю симпатию к объекту пародирования.
Автор «Пиноккио» не ставил себе целью написать что-то богохульное. Скорее это попытка освободиться от сакрального контекста, попытка использовать архетипический евангельский сюжет для собственных и чисто художественных целей. «Приключения Пиноккио» показывают, какой пошлой может оказаться любая попытка свести Евангелие к поучительного «мифа о Христе». Человек, привыкший к изящному перевода Алексея Толстого, испытывает настоящий шок, когда впервые читает оригинальную версию приключений деревянной куклы. «Золотой ключик» — это изысканный текст и замысел (в варианте Толстого — сказка об искусстве, точнее о театре, еще точнее — о театре Мейерхольда). История Коллоди — проще и менее художественная. Более того, местами морализаторство автора становится навязчивым, что читать книгу становится просто скучно …
В первоначальном варианте «мораль сей сказки» была простейшей: непослушных детей ждет судьба Пиноккио, который болтается на дереве. Однако детям сказка пришлась по душе, и драматургическому замыслу Коллоди суждено полететь в корзину. Узнав, что сказка заканчивается смертью героя, который им полюбился, дети завалили редакцию «Детской газеты» сотнями писем, и Коллоди был вынужден «воскресить» Пиноккио (или неожиданный «конец» был только удачным PR-ходом автора?).
Пиноккио, пережив множество приключений, в конце концов стал настоящим мальчиком … И сказка получилась о том, как — в результате хорошего поведения и творческих авантюр — ребенок может стать «настоящим человеком». «Авантюры» деревянной куклы в этом новом контексте читаются как творческие свершения в судьбе и искусстве. И Алексей Толстой недаром сделал из «Пиноккио» изящную сказку-притчу о судьбе искусства. Такая ссылка объективно содержится во второй, переработанной вместе с детьми версии «Пиноккио». Воскресив деревянного человечка и сделав его человеком конце книги, Коллоди использовал евангельскую сюжетную парадигму для утверждения нового мифа — о силе искусства, обожествляе. Ведь стать человеком для марионетки — то же самое, что стать богом для человека …
Лоренцини, который в свое время отказался принять сан священника, создал символ своей веры — веры в силу искусства, которая превращает жизнь. И хотя этот новый «символ веры» является спорным для религиозного сознания, следует признать, что Коллоди оказался гениальным сказочником. Местами незатейливая, перегружена пафосом и морализаторством сказка стала не только любимой книгой миллионов детей во всем мире, но и культурным символом эпохи, для которой искусство заменило религию.
Дети не склонны искать скрытого смысла в любимых сказках. Они полюбили Пиноккио, полюбили искренне, и это свидетельствует о том, что все значимое в этом мире «случайное», подчиняется не автору и его идеологическим установкам, а чему-то высшему. Суть не в том, как мы назовем эту силу — «Божий талант», «любовь читателей» или «волшебная сила искусства». Главное, что она существует и делает наши книги и жизнь лучше.
О том, что деревянный человечек, созданный нереализованным священнослужителем, известным нам как Карло Коллоди, не так прост, свидетельствует еще один факт: за экранизацию нового мультика по этой книге берется Гильермо дель Торо. Тем, кто видел «Лабиринт фавна», должно стать не по себе. Те, кто только ожидает выхода на экраны «Хоббита», должны успеть сгореть от любопытства. Впрочем, в «Пиноккио» дель Торо готовится выступить в роли не режиссера, а только соавтора сценария и продюсера. Зато известно, что художником станет Грис Гримли — иллюстратор одного из последних изданий «Пиноккио».
Авторы будущей картины обещают, что ничего общего с Диснеем не будет. Думаю, что ничего общего с советскими «Приключения Буратино» — и подавно. Никаких мюзиклов и глуповатого диснеевского энтузиазма. Авторам хочется сохранить мрачное настроение оригинальной истории. А что касается художественного воплощения, построенного на наработках Гриса Гримли, сам дель Торо признается: они «извращенные и пугают, иногда даже с элементами напивнекрофилии». Кстати о некрофилию: во время съемок готовятся использовать технологию stop-motion, отработанную на «Труп невесты» Тима Бертона.
