Соперница | Семейный совет 12 ноября 2016 г., 0: 00
Нинка вбежала в дом. В прихожей привалилась плечом к косяку, подумала: «Чего бежать-то? Торопиться теперь некуда…»
Выглянула из кухни мать, пытаясь по Нинкиному лицу определить, не помирилась ли дочь с Аркадием, спросила: — Доченька, картошку есть будешь? Не дожидаясь ответа, мать тихо ушла на кухню, и Нинку ужаснули ее глаза, ставшие вдруг очень глубокими, опустевшими. Темнело. С того края деревни, из клуба, наплывала музыка. На аккордеоне играл Михаил, комбайнер. Люди считают, что Михаил играет по их заказу — то «Страдания», то «Барыню», то твист. Они его приглашают на вечеринки, на свадьбы. Но Нинка-то знает, что все, о чем его просят люди, Михаил играет для себя. Ей точно известно: он любит, когда на гулянках рядом с ним сидит она, Нинка. У нее хороший голос — он говорит, что с таким голосом ее приняли бы в хор имени Пятницкого. Она сочиняет частушки о том, что у нее на сердце, а Михаил на ходу подбирает мелодию. Нинка подумала: «Сказать Михаилу? Может, присоветует что? ..» Вышла из дому и по заросшей травой улице пошла к клубу. …Года три тому назад, тогда еще только начинавшая выходить на гулянки Нинка пропела свою первую частушку — колючую и злую: Туфли новые надела— Блесточка на блёсточке. Ухажеров у нас нет— Шпана да недоросточки… Деревенские парни наговорили ей в тот раз много обидного. Нинка стала осторожнее, но попасть к ней в частушку охотников мало: так протянет — только держись. Кому охота посмешищем быть… Вся-то деревня в двадцать домов, а пройти ее трудно. Живут же на свете такие проклятущие люди: всю душу, все силы вынул из нее, а сам… Нет, нет, о нем лучше не думать, а то опять заревешь. Нинка подходит к танцующим. Михаил подвинулся на лавке, взглядом показывая, что освободил место для нее. Она села рядом, и он тут же переменил музыку, заиграл ее любимую «Сербияночку». Нинка пропела, обращаясь к Михаилу, делясь с ним своим горем и зная, что он поймет и то, о чем не сказано в частушке: Замечаете ли вы За мною переменушку Раньше пела про любовь, Теперь все про изменушку… Кто-то из девчат, стоящих рядом, фыркнул. Нинка глянула в сторону девчат и тут же добавила: Зазнаваться-то не надо, Молодые девушки, Из ста только один Не сделает изменушки… Михаил, растягивая мехи аккордеона, всмотрелся в Нинку и вдруг отложил аккордеон. — Перекур… — Затягиваясь сигаретой, видя, что остальная молодежь занялась сама собой, потихоньку спросил: — Как дела? Нинка молча пожала плечами. Он чуть дольше задержал на ней взгляд, потом так же тихо спросил: — Ждешь ребенка? — С чего ты взял?! — в темноте было видно, как вспыхнула Нинка. — Счастливая ты, — сказал он спокойно и ненадолго задумался. — Ты сама еще не понимаешь, какая ты счастливая. Моей бы Зойке такое… — От этого счастья не знаю, в какой край податься, — впервые именно ему высказала Нинка свою мысль. И вдруг встрепенулась и схватила его за руку: — Играй! — и запела: Вон идет-белеется, Идет моя соперница, Моего миленка любит, На меня же сердится. Все повернулись в ту сторону, откуда к гулянке подходили Аркадий и Милька. Он крепко держал под руку девушку и уверенно вел ее к толпе молодежи. Он должен был сделать так. В деревне спрятаться некуда. Лучше выслушать Нинкины частушки при всех, выслушать молча, как бы игнорируя их, и тогда все поймут, что никакой особой силы в них нет и значения особого придавать всей этой истории — измене, частушкам — не стоит. Они совсем близко подошли к гулянке, осталось несколько шагов. Нинка запела вновь, и от ее новой частушки, которая, все это знали, родилась вот здесь, сию минуту, и поэтому была особенно горькой, от этой новой частушки на ровном месте как будто споткнулась Милька, хотя Аркадий по-прежнему крепко держал ее под руку. Вот она, которая Шипела по-змеиному, Вот она, которая Понравилася милому!.. Все было правильно, все так, как пела Нинка: Милька была ее подругой, ей первой Нинка рассказывала о своих встречах с Аркадием. И видно, какую-то узкую лазейку высмотрела Милька в этих ее рассказах, воспользовалась доверием подруги и пробралась к Аркашкиному сердцу. И вот стоял он сейчас, бывший Нинкин любимый, обеими руками обнимал ее бывшую подругу, на виду у всех смеялся над Нинкой, а у нее жгло сердце от боли и стыда. И когда увидела она, как наклонился он над Милькой и что-то шепнул ей на ухо, как торжествующе улыбнулась Милька, кровь прилила к голове, вскочила с лавки Нинка и, не помня себя, пошла по кругу, выстукивая дробь широкими каблуками. Она остановилась перед Аркадием и Милькой и пропела, вкладывая в частушку всю свою ненависть к сопернице, всю обиду на бывшего возлюбленного: Сяду на скамеечку, На толстые обрубыши, Черт с тобой, подруженька, Люби мои облюбыши… Вырвалась из рук Аркадия, убежала Милька, он медленно пошел эа ней вслед. Опасаясь, как бы Нинка в горячке не спела еще чего-нибудь похлестче, Михаил приглушил музыку, повесил аккордеон на плечо и пошел за Аркадием. Молодежь расступилась перед ней, Нинка вышла из круга и побрела к дому. Михаил догнал Аркадия недалеко от края деревни. Милькина белая блузка виднелась впереди. Михаил остановился, поправил аккордеон на плече, закурил сам и протянул сигарету Аркадию. Потом сказал: — Уехать тебе надо. — Почему именно мне? — Потому что ей с ребенком на чужой стороне будет труднее. — С каким… ребенком? — запинаясь, спросил Аркадий. — С твоим. Может, скажешь, что не знал об этом? Аркадий молчал, глядя в сторону. Михаил еще раз поправил на плече тяжелый аккордеон и пошел назад, к клубу. Аркадий глянул на светящийся циферблат часов — пора на смену. Посмотрел на белое пятно впереди, понял: Милька ждет, но не позвал ее, зашагал по огородам к полю. Там, приближаясь к деревне, тарахтел трактор. Он побежал, спотыкался, проваливался в борозды. «Облюбыш! … Вот как припечатала!.. Облюбыш… Вся деревня смеяться будет! .. Уеду!.. Страна большая. Там никто знать не будет!..» Да, эта языкастая певунья права в самом главном: он не помнил, когда, в какой день и час, каким образом вползла к нему в душу ее подруга. Заняла все сердце, захватила, свернулась в нем клубочком и вытеснила всех. Все забылось, все перечеркнулось, как будто и не было никого другого никогда в его жизни. Всегда была только она, Милька! Только ее любил он. А Нинка? Как же с ней-то быть? Облюбыш… Но ведь у нее будет ребенок. Сын… А может, дочь?.. Хрустела ботва, разваливались борозды, разлетались в стороны из-под ног камешки, вспоминались ненавидящие Нинкины глаза, но, все заслоняя, белела перед глазами Милькина блузка… Нинка стояла около дома, глядя на пустынную деревенскую улицу. «Уехать куда-нибудь… На большую стройку. Где много народу, где все люди чужие и новые. Пока обживусь, устроюсь, родится ребенок, все увидят, что я никакой работы не боюсь. И добрая я. И скромная. Любую работу выполнять буду. И никогда в жизни больше не полюблю никого». И, как бы уже прощаясь с родными местами, она огляделась вокруг. Вечерняя мгла накрыла деревню. В домах засветились огни. В прохладные влажные зори слышно, как еще где-то далеко-далеко начинают постукивать колеса поезда, как, постепенно нарастая, надвигается из лесу на деревню этот гул; как четче становится перестук колес и, наконец, густо заполнив шумом и стуком все пространство вокруг деревни, паровоз дает гудок и, так же мерно постукивая, удаляется. Вместе с Аркадием много раз слушала Нинка и этот далекий, надвигающийся перестук колес, и прощальный гудок паровоза. Много раз говорили они о том, что нет на земле места лучшего, чем их деревня, что нет людей счастливее их, Нинки и Аркадия. «Что ж такое счастье? Уж больно легко ломается… Как жить-то теперь?..» — Нинка глубоко вздохнула. Запахло мятой. Нинка знает, где растет эта дурман-трава. Вон там — в ложбинке, за баней. Сегодняшний вечер — пустой, тягучий, наполненный одиночеством и постоянным прислушиванием к себе, к чему-то тайному, совершающемуся внутри ее, о чем страшно думать, но что — невидимое и пока еще очень малое — тяжестью наливает руки и ноги. «Как же без него там, на чужой стороне? Здесь хоть иногда встретится, хоть издали увидеть можно…» Нинка тихонько пропела: Я у тополя потопаю, У липы попляшу, Я у прежнего миленочка Любови попрошу…
С поля, которое начиналось сразу же за ее огородом, прорезая вечернюю мглу, к ее дому, ударив Нинке в лицо, метнулась полоса света. Нинка вздрогнула — так раньше вызывал ее на свидание Аркадий, когда работал на тракторе в ночную смену. Она яскочила, понеслась по узенькой дорожке, разделяющей огороды. Задыхаясь, Нинка подбежала к краю поля. Аркадий рванулся было к Нинке, хотел обнять ее, но клубочек, который лежал в сердце, вдруг развернулся, снова заслонил собой все на свете, и Аркадий, не в силах справиться с ним, как деревянный подошел к Нинке, встал перед ней и каким-то чужим, незнакомым самому себе голосом ска-зал: — Ты это… смотри… не вздумай чего сделать с ним… с ребенком-то…
