Я спускаюсь в метро. Я иду за каким-то человеком. Мне просто необходимо его догнать. Но он идет все быстрее и быстрее. И вот я уже бегу. И при этом я знаю, что за мной тоже бегут люди, которые хотят догнать меня. Я вижу, как человек вскакивает в вагон. В последний момент я тоже успеваю заскочить, и поезд уходит в тоннель… Картинка меняется… Я в курятнике. Вокруг голдят куры. Передо мной магазинный картонный лоток с яйцами. В лотке три десятка. Я точно знаю, что сейчас должен вылупиться цыпленок. И вот яйцо лопается и появляется цыпленок. Но я ожидала увидеть маленький, желтый, пушистый комочек, а появилась резиновая игрушка — пищалка в виде цыпленка.
Сон обрывается. Я просыпаюсь… Больничная палата. Осознаю, что прошла уже неделя, как я здесь нахожусь. Врачи пытаются сохранить беременность, да и я сама настроена на позитив. Но что-то не так… Опять прокручиваю в голове этот тревожный сон. Скоро обед. КТГ записалась хорошо, значит малышик со мной, растет и ждет своего часа. Но вдруг дверь в палату открывается и влетают врачи во главе с заведующей отделения: «Очень плохой анализ крови. Через 30 минут кесарево.» Истерика… Слезы… Сопли… Безнадёга…
Надо мной лицо молоденькой девушки-анестезиолога. Общий наркоз. Сплю…
Сквозь сон слышу голоса. Сознание цепляется за самый громкий и властный мужской голос. Голос твердит: «Дыши! Дыши! Молодец!» Пытаюсь открыть глаза. Не могу. Опять голоса, опять пытаюсь открыть глаза: едем в лифте, вокруг много людей, надо мной качают грушу с кислородом. Опять темнота. И опять этот голос: «Дыши! Она дышит? Дыши!»
Постепенно прихожу в себя. Реанимация. Вроде все нормально. Со мной нормально. А как же малышь? Что с ним? Ночь. Скорее бы утро! Утром в палату по очереди заглядывают врачи, заведующий реанимацией, заведующая абсервацией (она проводила операцию), девушка-анестезиолог, невролог. Все подходят и спрашивают «Как дела? Ну и напугала же ты нас!» Оказывается, что с самого начала все пошло не так, как надо. У хирургов — кровотечение, с которым еле справились. Но самые большие проблемы были у анестезиологов: не могли интубировать. В операционную слетелись все, кто был свободен: три анестезиолога, бригада реанимации, детская реанимация. Одни спасали меня, другие — малыша. В общем все бегали, точно как в моем сне.
«Когда его забирала детская реанимация, был жив», — сухо сказали мне врачи. Заведующий реанимации для рожениц успокаивал: «Не плачь. Слезами не поможешь. Если суждено — то выкарабкается. Но скажу, как есть: если и выкарабкается, то скорее всего это будет тяжелейшая степень инвалидности. Ты же сама все понимаешь: 26 недель, один бал по шкале Апгар.»
Первым в реанимацию пошел муж. Мы с мужем уже однажды проходили этот тяжелый момент, т.к. старший ребенок также лежал там 10 дней, но было это 12 лет назад. Я полагала, что мы готовы выдержать это и в этот раз. Мы уже были готовы к тяжелой обстановке детской реанимации, к манере общения врачей. И вот я жду звонка от мужа. Бесконечно долго тянутся минуты. Звонит. Хватаю трубку и понимаю, что говорить он не может, с трудом выдавливает из себя каждое слово. Все не просто плохо, все ужасно: вес 980 гр, у малыша самостоятельно не работает ни одна система. Не бьется самостоятельно сердце, не работают легкие, не прослушивается кишечник, кровоизлияние в головной мозг, легочное кровотечение, и самое страшное — сепсис крови. Врач сообщил сухие циферки статистики: «Выживаемость новорожденных с сепсисом крови — менее 15%, это всех новорожденных, в том числе родившихся в нормальном сроке. А если учесть все ваши проблемы, связанные с малым весом, кровоизлиянием и т.д…..Вот и оценивайте ваши шансы . Советую пригласить священника и покрестить ребеночка в условиях реанимации. «
О, эти первые походы в реанимацию! Ждешь этого заветного часа, когда малышей могут навестить родители. Летишь туда, забыв про собственную боль после операции. Кажется, что именно сегодня должны сообщить что-то хорошее. А потом плетешься назад по длинным-длинным переходам между корпусами РНПЦ «Мать и дитя». В этих длинных переходах в обеденное время тихо и безлюдно. Вот где можно дать волю эмоциям и зарыдать в полный голос (ну не делать же это в палате, где кроме тебя лежат другие люди, которым явно неприятно видеть твои страдания). Странно, но за три недели, проведенные в роддоме, ко мне ни разу не заглянул психолог. А поговорить с кем-то, высказать свою боль, очень хотелось. А вот на родственников выплескивать все это наоборот не хотелось. Даже не выходила к ним на свидания первые 8 дней. На телефонные звонки отвечала только мужу и родителям. Потом как-то собралась с духом и встретилась с родителями и с мужем. Тяжеловато было видеть в холле роддома счастливые радостные лица других семей и осознавать, что ты можешь покинуть эти стены без заветного кулёчка.
Крестить или нет? Не хотела я такого крещения. Казалось, что это последнее, что мы можем сделать для нашего ребенка. Но муж настоял, и я согласилась. Назвали мы сына Юркой. Но при крещении крестят не Юрой, а Георгием. И надо же так было совпасть, что в день крестин был день Святого Георгия. Узнала об этом только от батюшки. Мне показалось, что это хороший знак. И я не ошиблась. Через день после крещения в реанимации стали сообщать первые хорошие новости: отменили препараты, поддерживающие работу сердца, — теперь оно бъется самостоятельно, попил водичку, съел 2 мл смеси, забулькал кишечник, покакал, стали улучшаться показатели крови и т.д. Надо отдать должное нашему врачу Дмитрию Николаевичу Санковцу, если бы не он…. Он две недели не отходил от безнадежного ребенка. Именно он, молодой врач, желающий еще что-то доказать этому миру, спас нашего малыша.
Два долгих месяца Юрка провел в реанимации. Выздоровление было похоже на медленный и мучительный подъем в гору: три шага вперед – два назад. Были тяжелые моменты. Но, стоя у кювезика с маленьким тельцем внутри, я всегда твердила ему шепотом: «Борись! Мы тебя любим и ждем!»
Теперь нам 6 месяцев. Как наши дела сегодня? Сегодня, видя Юрку, мало кто верит, что нам пришлось пережить такие страшные минуты отчаяния. Да, мы очень маленькие: весим всего 5 600, отстаем в развитии все на те же 3 месяца. То есть в свои 6 месяцев он делает то, что детки в 3. Но все очень даже неплохо. Мы улыбаемся, узнаем мамочку, смеемся в полный голос, тянемся к игрушечкам, любим музыку, пытаемся переворачиваться. Каждый месяц делаем УЗИ головы: от кровоизлияния нет и следа, хотя некоторые показатели по верхней границе нормы. Мы каждый месяц консультируемся у невролога, пьем много разных препаратов. Еще когда мы лежали в больнице, нам сделали операцию на оба глазика (припаивали лазером сетчатку). Глазками он видит, а уж насколько хорошо – покажет время. Не питая лишних иллюзий, скажу: я не жду от сына особых успехов в учебе, да и спортсменом он никогда не будет, мне достаточно того что он просто есть, и, если он вырастет просто хорошим человеком, я буду предельно рада.
Для чего я это все здесь рассказываю? В первую очередь для тех родителей, которые оказались в похожей ситуации. Не падайте духом! Ни один врач не может на 100% предположить исход событий. Ресурсы головного мозга маленьких деток и их стремление зацепиться за жизнь иногда удивляет даже врачей. Верьте в своих деток, во врачей и в Бога. Хорошие у нас врачи. Хорошие! Да, им бы еще немецкое оборудование и израильские лекарства. И была бы наша медицина лучшей в мире! Разговаривайте со своими детками и поддерживайте их. Пускай все у вас будет хорошо! Ну а у нас в семье появился еще один праздник – 17 ноября День недоношенного ребенка.